Свежие комментарии

  • Галина Светлая.
    Реально было жутко. Фильм- Шедевр!!!Актер, сыгравший ...
  • Серый Заяц
    Хороший фильм.8 интересных факт...
  • Серый Заяц
    Дальше - социализм)8 интересных факт...

Режиссер по собственному желанию

Режиссер по собственному желанию

С Сергеем Микаэляном беседует Никита Смирнов
Режиссер по собственному желанию
«Иду на грозу». Реж. Cергей Микаэлян, 1965

Когда-то профессия кинорежиссера была явлением исключительно редким, фантастически престижным. Вас привлекала в профессии ее уникальность или значительность?

Да я никогда не думал об этом. В детстве родители меня никуда не направляли: ни на путь искусства, ни на какой другой. Больше внимания они уделяли моему старшему брату: он хотел стать художником, и это поощрялось. У меня ранней определённости, тем более одержимости искусством не было. Когда меня спрашивали, кем буду, я всегда отвечал: «Инженером», — чтобы отмахнуться. И так часто отмахивался, что понял: стану инженером. А конкретно знал только то, что после десятилетки иду в армию. Избежать призыва в предвоенные годы было невозможно, да об этом никто и не думал. Мой путь был расписан. Хотя, какие-то знаки все-таки были...

В чем они проявились?

В военном походе вдруг купил книжечку — «Демон» Лермонтова. Иду, учу наизусть. Выучил «Демона». Мне понравилось. После ранения и демобилизации, когда уже на заводе работал, стал учить наизусть все подряд. Я был шлифовщиком, и занимался обдиркой: после токарей удалял лишний слой металла с грубо обработанной детали.

Снимать надо абразивным камнем — по тончайшей стружечке с перерывами, иначе абразив перегреется. Пока камень «отдыхает» — у меня целая минута свободна. Можно заглянуть в книгу, схватить взглядом несколько стихотворных строк и повторять их про себя, пока дальше работаешь. Так выучил у Пушкина «Полтаву», «Медного всадника», «Евгения Онегина», лермонтовскую поэму «Мцыри»... Правда потом всё, кроме «Онегина», забыл. Но для чего-то это было мне необходимо в то время?

А с чем был связан поворот от станка к искусству?

Совершенно случайно столкнулся с фронтовым товарищем. Война закончилась, он уже учился в театральном, даже успел сняться в кино и получил некоторую известность. Он меня и сагитировал попытаться тоже поступить в ГИТИС. Я поступил. Неожиданно для себя и всех близких. И стал учиться у Бориса Захавы на театрального режиссёра. После института работал по специальности. И вроде неплохо. Позже в кино мне довольно долго не удавалось «въехать» в профессию полностью. А в театре — всего после трёх сезонов работы я был назначен главным режиссером Ташкентского русского театра. Позже заинтересовался кино и пошел учиться заново — на режиссерские курсы при Мосфильме.

Там у вас был просто легендарный состав педагогов...

На курсах у нас было четыре педагога — Юткевич, Райзман, Ромм и Трауберг. Конечно, нас тянуло в разные стороны...

Режиссер по собственному желанию
«Влюблён по собственному желанию». Реж. Cергей Микаэлян, 1982

Кто повлиял на вас в большей степени?

Наверное, самый близкий по духу, Юлий Райзман, такой же занюханный реалист, как и я (смеется). Хотя тогда еще я не мог так сказать. Восхищался безбрежной эрудицией Юткевича, думал про себя — «Боже, как он много знает»!

Мы с однокурсником Игорем Таланкиным тогда нафантазировали фильм про оборону Одессы, а Лев Аркадьев, ставший впоследствии профессиональным кинодраматургом, превратил это в сценарий «Счастье расстрелянных лет». Готовую рукопись дали прочесть Ромму. Как сейчас помню, было это в четверг. В пятницу ничего у Ромма не спросили: вряд ли он еще прочел, думаем. А в понедельник обратились: «Михаил Ильич, прочли?» — «Прочел, а что вы в пятницу меня не спросили? Слушайте, 4 дня прошло, я же не держу все в памяти!» Ромм сказал, что получился хороший романтический сценарий, с сердцем, название замечательное. Посоветовал думать о нем дальше. Подумали, дали Райзману. А тот со своей позиции закоренелого реалиста, обругал: «Это же неправда, местами вовсе как в сказке». Я приуныл, а Лева Аркадьев из этого первоначального варианта сделал позже сценарий «Одесские каникулы». В Одессе его потом и поставили.

В принципе, воспитывает не один педагог, воспитывает атмосфера. Я сформировался уже в театре, там меня воспитывал режиссер Захава. Он по творческому складу был математик, которому важна логическая «жёсткость» режиссерского плана и точность его воплощения, и я в итоге нашего общения стал таким же.

Но реальность же сопротивляется схемам.

Не совсем так. Захава, если продолжить математическое сравнение, в работе всегда решал задачу, искал единственное правильное решение. Я же скорее шахматист, пытаюсь просчитать всё на несколько ходов вперед через разные варианты.

«Шахматный» фильм «Гроссмейстер» в вашей фильмографии от этого появился?

Мне нравились шахматы, шахматы любил драматург Леонид Зорин, мы с ним играли, и в итоге он написал сценарий, в котором очень привлекательной была тема чистоты творчества — только шахматы, без азарта заработка. Но этого оказалось недостаточно для вдохновения, сценарий вышел элегантным, но не захватывающим, недостаточно внутренне драматичным.

В ваших фильмах всегда оригинальные вступительные титры. Это не просто отбивка — кто снял, кто снялся, но полноценное введение в сюжет. Во «Влюблен по собственному желанию», например, мы узнаем о прошлом героя Янковского через вступление.

Я всегда старался захватить зрителя в первую же минуту. Иногда получалось. Некоторое время назад пересмотрел «Рейс 222»: долго титры идут, надо было короче делать... С другой стороны, это уважение к людям, которые работали с тобой.

Вы из поколения режиссеров «оттепели», прошедших войну...

Моим первым фильмом должна была стать «Брестская крепость» по документальной книге Сергея Смирнова. Те, кто её читал, знают, что эта книга — не только хроника боёв, а по большей части — история реабилитации героев, в чьих биографиях были плен, нацистские лагеря, лагеря фильтрационные, потом Колыма... Судьбы — трагичнее некуда. Я увлекся этим материалом, познакомился с автором, мы нашли общий язык. Это была действительно моя тема, так казалось тогда. Ездил в Краснодар к одному из организаторов обороны, Герою Советского Союза Гаврилову. Потом написал большую заявку. Но не сложилось. Был еще в моей биографии уже готовый сценарий про блокаду Ленинграда. Я был потрясен письмами блокадников, и думал положить одно такое письмо в основу фильма. Тогда это казалось интересной идеей.

То, что я живым остался под Ржевом... Я всю жизнь живу с этим ощущением. Ощущением, будто сам видел полмиллиона смертей, когда полтора дня полз раненым в медсанбат. С перебитой ногой перелезал через трупы, потому что не было сил подняться или хотя бы обползти стороной. Видел вот так вот лица, старые раны, новые раны. Где-то мухи, где-то уже черви. До сих пор у меня те военные впечатления «работают» в подсознании. Много товарищей погибло там, я помню их имена. Это были в основном простые люди. Может быть, моя военная память постучалась в мои фильмы таким путём, что мне всегда хотелось снимать кино о простых людях, простецких, как писал Горький. И, пускай, это звучит громко, с пафосом, но мне хотелось добиться от зрителя симпатии к этим людям.

Режиссер по собственному желанию
«Влюблён по собственному желанию». Реж. Cергей Микаэлян, 1982

Отклики тех, кого называют «рядовыми зрителями», для вас, наверно, тоже всегда были важнее?

Это да. Я очень люблю поездки по стране с картинами. Мне удается диалог с залом. Это гораздо проще интервью.

У вас и в фильмах часто играют непрофессионалы: в «Вдовах», в «Рейсе 222», в последнем фильме «Звездочка моя ненаглядная». Для вас важен типаж?

Да. Знаете, этот подход иногда приносил удачу, иногда и нет. В прежние годы я очень гордился фильмом «Рейс 222». Сам написал сценарий, чего вообще-то не люблю делать. В фильме 62 персонажа, и только два-три профессиональных актера. Но с героиней ужасный прокол. Я хотел показать пустышечку, пустышечку и взял. А ведь удел типажа, модели — представление самого себя...

Но не превращение.

Да, потому что искусство странная вещь. Правда жизни здесь не всегда срабатывает. Зато я получил большое удовольствие, подбирая людей на фильм. Это удовольствие от работы. Искали очень активно: по магазинам, улицам, ассистентки ходили на какой-то молодежный концерт.

Там отличный полицейский, типичный коп. Он американец?

Нет, он работал у нас на кладбище могильщиком. А один из рыбаков к нам ездил на съемки из Одессы. Знаете, какой был зрительский успех? Семь или восемь раз во время сеанса шли аплодисменты!.. Раньше стоило труда, чтобы подобранные люди не дрожали перед камерой. У меня был свой метод: я делал так называемые «нулевки», когда камера заряжена, а пленка не идет. Люди привыкали, и потом вели себя перед работающей камерой так, как я задумывал — раскованно, естественно. А сейчас так ведет себя любой, кого не покажешь! Время вседозволенности — это и время творческой свободы! Тогда гордился собой, какой я педагог: 62 роли, и все более-менее сносно исполнены. Но сегодня я буквально посрамлен! То же, кстати, и со «Звездочкой», хотя она не удалась. Во всем фильме — пять профессиональных актеров. Простой зритель не понимает: «Как так может быть»?

Режиссер по собственному желанию
«Влюблён по собственному желанию». Реж. Cергей Микаэлян, 1982

Там были проблемы технического рода?

Просто не было денег. Хотя картина очень дорогая — кровью. Снимали ее два года, четыре оператора сменились.

В журнале «Искусство кино» вас неожиданно обозвали за нее маргиналом, а отношение к зрителю сравнили с триеровским.

Я знаю, мне прислали эту рецензию из Минска. Сравнивали фильм с «Танцующей в темноте», очень обругали. Конечно, я расстроился, но в остальном был счастлив.

Почему?

Потому что я объездил около сорока городов, и там были триумфы, говорили даже, что это лучшая моя картина... У меня такого никогда не было. Представьте себе: трехминутные овации стоящих залов! Хотя там видны швы режиссуры, актерские огрехи. Это влияет на восприятие искушенного зрителя. Когда хвалят меня, то хочется под сцену провалиться. А когда хвалят фильм — я горд и счастлив. Это как грань между родиной и правительством. Но эта грань более четкая: родину я люблю, а с правительством у меня бывают натянутые отношения. Во время войны, когда эти два понятия совпадали, у миллионов людей было единое ощущение.

Но это ощущение не могло быть вечным. Некоторые ваши фильмы закрывались, и едва не оказывались на полке... Но вы же не снимали диссидентское кино, как вы относились к тому, что картины вдруг оказывались «вредными»?

Я потом уже начинал соображать, когда с картиной случались неприятности! Ведь у меня никогда не было мыслей о том, чтобы создать что-то знаменитое. Я никогда не готовился к великим свершениям. Мне было очень интересно просто жить. Журналистам принято говорить о страданиях. А я? Ничего. Закрывали у меня три картины, открывали. Как без этого? Но еще перед войной меня воспитывал московский двор, где было слово «слабо». И это слово мне помогло, когда я попал на войну. Я сказал себе: ты что будешь бояться? И буквально уговорил себя, что чем больше буду бояться, тем хуже мне будет. И я даже бравировал, я был отчаянный. Мне не приходилось бросать гранату под танки, но беспрерывные атаки на пулеметы, бомбежки... а главное, вокруг столько людей полегло, что это произвело на меня сильнейшее впечатление. После этого я не имел больше права ныть, переживать. И вот когда мою лучшую картину «Вдовы» закрывали, у меня не было таких истерик, даже борьбы не вел громкой. Был у меня демарш: я уехал из Ленинграда, сказал: «если выйдет картина на экраны — вернусь». Не знаю, помогло ли, но она вышла.

Режиссер по собственному желанию
«Рейс 222». Реж. Cергей Микаэлян, 1985

Вы тогда боролись за свой фильм, а Герман — за свои «20 дней»...

Да, как раз у Германа были тогда неприятности. Это он меня учил, даром что моложе: «Ты тяни, тяни время, не поправляй картину», — нравились ему «Вдовы», хотя другие мои фильмы не нравились, он сам мне об этом говорил. Так и получилось, я тянул, пока Брежнев не посмотрел картину, растрогался, плакал, говорят. И — дал добро.

До этого были проблемы с «Премией».

Со мной на «Премии» никто не хотел работать! Удивительная история была. Крамольным считался сценарий Александра Гельмана. В принципе должна была получиться нормальная производственная картина, но десять или пятнадцать реплик там были по тем временам очень острых. Например, рабочий Потапов, которого Леонов сыграл, говорит: «Мой Мишка сказал, видать, коммунизм нескоро будет построен». И благодаря таким репликам фильм считался опасным. Я в тексте ничего не менял. Одну поправку сделал — Герман предложил, а так все было нормально. Но из-за драматургического материала оператор отказался, не хотел снимать для полки. Художник мой, Любимин, сказал, когда прочел: «Ты что мне дал? Это газета, ты мне газету дал почитать!» Отказался. Доходило до смешного. Роль Батарцева я предложил Санаеву, а потом моя ассистентка через другую ассистентку узнала, что жена министра кинематографии Ермаша сказала жене Санаева, будто картину закроют. Полтора года спустя Санаев был в жюри Кишиневского кинофестиваля и признался мне: «Дурак я, что не снялся».

Эта пьеса Гельмана тогда шла с успехом, даже в отчетном докладе съезду партии упоминалась, как пример партийного подхода к жизненным проблемам...

Кстати, это миф, будто бы сначала была пьеса, а потом уже — сценарий. Всё наоборот. Я видел, что у Гельмана получилась почти что пьеса, и попросил попридержать материал для меня. Гельман пообещал. А потом главный редактор побежал со сценарием к Товстоногову. И тот буквально схватил рукопись. Как только я об этом узнал, то отказался снимать. Гельман меня умолял, дескать, если бы не Товстоногов... А я не понимаю: как можно в глаза смотреть, если ты нарушил обещание? Да, это сразу известность. А я отказался. И объединение наше в течение двух недель искало другого режиссера. Никто не брался. Потом все-таки стали меня уговаривать. Я согласился, узнав, что Товстоногов только в марте 1975 года сможет выпустить спектакль. А я выпущу фильм еще в 1974-м. Вырезал даже интервью товстоноговское из «Литературки», он там так и говорит: «Мы ждали, когда выйдет фильм». То есть — ждали, когда «Премия» будет разрешена. В итоге они запустились через три месяца после нас.

В итоге больше всего премий Вы получили за «Премию»?

Да. Почему, вы думаете, «Премия» получилась? Потому что я остался по сути театральным режиссером. А это была почти пьеса.

Вы смотрели «12 разгневанных мужчин»? Там действие также замкнуто в одной комнате.

Частично, но «Премия» никак не связана с этой картиной. Понимаете, дело в самом материале. Мне было легко работать. Рождались какие-то детали, а в замкнутом пространстве они хорошо «играют». Вот один из персонажей выступает с критикой, и Брондуков за кого-то чуть-чуть прячется... Крупные планы работают. Кстати, Юткевич в связи с «Премией» где-то написал: французы отмечают то, как сделан фильм, а наши пересказывают сюжет. Его это поразило.

Режиссер по собственному желанию
«Премия». Реж. Cергей Микаэлян, 1974

Успех «Премии» не помог «Вдовам»?

«Премия» вдруг стала «госзаказом». Во всяком случае, поговаривали, что это госзаказ. Похожая история была с «Белорусским вокзалом». Много картин какими-то путями проскакивало, а какие-то тормозились из-за ерунды. «Вдов» забодали в Ленинградском обкоме, хотя в Москве картина очень хорошо прошла. Но тут была история со сценарием. А история такая. Лева Аркадьев написал очерк про двух женщин, которые во время войны схоронили солдат, а потом могилку перенесли в другое село. Но это еще не сюжет картины. Вдруг мне пришла в голову мысль: а старушки не дают могилу. Сразу возник сюжет (извините, что хвастаюсь, но на самом деле горжусь этим). Мы вместе написали сценарий. Сдали в объединение, там отклонили. Говорили: снимать можно, но только после доработки. Пока мы бегали, подвернулась «Премия». После снова стали искать, кто возьмется доработать. Ходил к Володину, тот не взял. К Мережко пошел — не взялся. Клепиков читал, не взялся. А все почему? Сценаристы они замечательные, зачем им связываться с нами, они сами по себе величины. Я в итоге предложил Аркадьеву снять наши фамилии, мы так и сделали. И отдали сценарий Фриду и Дунскому. Они его доработали, он, конечно, стал талантливее, драматургически совершеннее. Деньгами они поделились, тут все нормально. Такой у нас был уговор.

В одной из самых «зрительских» картин у Вас сюжет строится на применении аутотренинга. Вы всерьез увлекались этим модным в то время методом?

Может показаться смешным, но я думал, что если фильм получится, то появится больше людей, пытающихся осознанно строить свою жизнь, в том числе и применяя аутотренинг. «Влюблен по собственному желанию» легко родился, изнутри. Мне очень помогли со сценарием — и Александр Васинский, и Виктор Мережко. Я даже сказал Васинскому, что до того как он подключился к работе, наброски сценария были любопытными, а после его обработки сценарий стал действительно талантливым. Но Васинский профессиональный журналист, драматургическую технику оттачивал Виктор Мережко.

Он еще и автор сценария «Полетов во сне и наяву»: Янковский объединяет эти фильмы-ровесники. И там и там его герой звонит по телефону, устраивает какие-то «подколки». Это вы придумали?

Да, бывают такие находки. Но это используется один раз. А вот другую сцену, когда они идут могилу искать, и бабулька запела вдруг песню, придумал Мережко. Он и песню нашёл, и напел мне её.

Вы работали над второй частью «Влюблен по собственному желанию». Какой вы видели жизнь Игоря и Веры?

Они расстаются. У них уже сын, но они расходятся: перестройка на нее не повлияла, а он совершил последнюю попытку заработать денег. Бросил ее, чтобы заняться бизнесом. Она же тянет его, висит гирей на ногах... У него должна была появиться новая любовь, было придумано много интересных сцен... Забавно, интересно, сейчас вспоминаю, и кажется, вышел бы очень хороший сценарий. А потом, когда он «лопается», приходит к ней: я без тебя не могу все равно! А тут она говорит: брось меня, я всему виной, со мной нельзя, я мешаю всем жить... Жизнь изменилась, и нам надо меняться. Он: нет-нет, останься, иначе все погибнет... Долго я занимался всем этим, но так ничего и не получилось.

Почему?

Янковский практически отказался. Я его не обвинял и не обвиняю, думаю, он уже просто вырос к тому времени. Расстались с ним хорошо, хотя он напрямую мне не сказал об отказе, передал через директора. Не хотел расстраивать меня. Он думал, что я покончу жизнь самоубийством. (Смеется). Я только на одно надеюсь: остаться до конца дней при своих убеждениях: аскетом в жизни и непритязательным человеком в быту. Любя почти всех людей на свете. Не озлобляясь ни на кого. И ни при каких обстоятельствах не меняя своих принципов.

«Иду на грозу» тоже была про верность убеждениям.

Да-да-да. Есть картины, как говорится, программные: сегодня могу тихонечко это сказать «про себя», а тогда не понимал. Тогда просто был увлечен гранинским персонажем. Его, кстати, мог сыграть Любшин. Он как раз в то время пробовался у Тарковского, однако надеялся, что успеет сыграть и у меня. Но Андрей очень интенсивно взялся за подготовку фильма, и Любшина уже не отпускал. До тех пор, пока у него неожиданно не появился Солоницын.

Режиссер по собственному желанию
«Вдовы». Реж. Cергей Микаэлян, 1976

«Иду на грозу» была рекордсменом по числу зрителей.

К тому времени, как фильм вышел, все уже прочитали роман. Это сейчас — сначала «Идиот» проходит по телевидению, потом все бросаются читать Достоевского. А тогда после романа все в кино побежали. По тем временам была удачная картина. Хотя я был слишком робок в интерпретации. Но увлечен. Так же был убежден и увлечен, когда снимал в девяностые «Французский вальс». Я волновался, дрожал. Сценарий мы с Аркадьевым написали много лет назад, но тогда он оказался «непроходным». А когда пришла перестройка и кинематограф как индустрия стал загибаться, решил вернуться к этой истории. Я половину этих девушек знал, ездил к ним. И вот мы решили сделать сценарий про то, как русские партизанки, зная, что после плена их могут послать в лагеря, все вернулись домой! Началась перестройка, и теперь внучка одной из героинь норовит уехать, выйти за старика замуж, только бы туда, во Францию! И сколько ее ровесниц об этом думали, мечтали... Но совместной картины не вышло — и опять нет денег, опять самодеятельность. Неудача.

Вы придумали хороший финал...

Не имеет значения. Замысел лопнул на корню. А я верил, что сделаю картину к юбилею освобождения Франции. Куда там! Неудача. Я уже говорил, что всегда верен замыслу. В этом и сила моя, и, вероятно, слабость. Иногда мне надо было что-то изменить, не надо быть таким упертым, настойчивым... Смотрю старые картины и думаю: ну что ж я такой, не верю людям! Они и сами могли бы догадаться.

Однако общение со зрителем вам всегда давалось лучше, чем с журналистами? Вы редко давали интервью.

Да. Для меня это суета сует, я не хотел быть участником ярмарки тщеславия. Мне стыдно этим заниматься. Но я хочу извиниться за то, что убегал от журналистов. Когда, например, приезжали с какой-нибудь делегацией, видел корреспондента и сразу прятался за других. Повторюсь, когда хвалят меня — не люблю, но счастлив, когда хвалят картину. Я бы даже сказал, что счастливо прожил свою жизнь — вопреки горю, которое было кругом меня, смерти брата, судьбе отца, смерти матери, вообще страшной судьбе людей моего поколения... Вопреки этому я счастлив.

 

источник

Картина дня

))}
Loading...
наверх