Свежие комментарии

  • Misha Glusch
    кено умерло«Эх, Рыльский не ...
  • Nana Абраменко
    жаль тратить время на такую херню - 10 минут и все понятно.«Эх, Рыльский не ...
  • АН Оним
    Уж накладные ресницы советские актрисы применяли всегдаБеспощадная красо...

Из воспоминаний о М.С. Щепкине

Из воспоминаний о М.С. Щепкине

Когда в 1913 году отмечалось 125-летие со дня рождения Щепкина, газета «Русское слово» поместила воспоминания старейших актрис Малого театра Н. В. Рыкаловой и Н. А. Никулиной.

Беседы с ними записал, по-видимому, С. В. Потресов (Яблоновский), подписавший их буквой «П» — ею подписаны многие информационно-хроникальные заметки театрального отдела газеты, в котором он сотрудничал.

Центральной темой обеих заметок оказалась характеристика отношений М. С. Щепкина и А. Н. Островского.

Рыкалова и Никулина рассказывают преимущественно об отношении Островского к Щепкину, что остается пока куда менее известным и исследованным, нежели отношение Щепкина к Островскому.

Стоит напомнить, что и Н. В. Рыкалова (1824—1914) и Н. А. Никулина (1845—1923) были обязаны Островскому едва ли не важнейшими из своих побед. Лучшей ролью Рыкаловой была Кабаниха в «Грозе». О Никулиной Островский упоминал с гордостью: «Лучшая, блестящая inegenue, Никулина,— совсем мое создание» (там же, т. 12, с. 246).

Надежда Васильевна Рыкалова

Из воспоминаний о М.С. ЩепкинеМои родители... были очень дружны с семьей Михаила Семеновича. Одно время мы жили как раз против Щепкиных и бывали у них ежедневно. Щепкины вели широкую жизнь.

Обедать у них никогда не садилось меньше двадцати человек. Сам М. С. был очень хлебосолен и бывал всегда не в духе, когда у него было мало народа.

Иные современники толковали это, как желание показать себя, заставить говорить о себе. Такого мнения держался, между прочим, и А. Н. Островский, считавший Щепкина «тонким дипломатом». Вряд ли А. Н. Островский был прав. Ведь всем известно, что сыновьям М. С. Щепкина частенько приходилось сдерживать пыл этого «тонкого дипломата». Покойный действительно любил бывать в кругу знаменитостей. Но и сам он был замечательный артист и очень интересный, увлекательный собеседник. Это именно и влекло к нему всех, группировало вокруг него всю тогдашнюю литературную и ученую Москву.

На сцене с Михаилом Семеновичем я прослужила семнадцать лет. В одной «Свадьбе Кречинского» я играла с ним более трехсот раз. Партнер он был замечательный.

Первое время службы в Малом театре Щепкин всецело был под влиянием Ф. Ф. Кокошкина и кн. Шаховского. Они были истинными учителями и наставниками и вся реальная школа на Малой сцене пошла от них. Кокошкин же открыл Шумского. Я ясно помню рассказ его об этом. В театральную школу в те времена принимали по жребию. Чесноков (настоящая фамилия Шумского) вытянул пустой жребий. Смышленое личико и красивые глаза мальчика обратили внимание Ф. Ф. Кокошкина, и он сказал: «Милый (любимое обращение Кокошкина), ты не умеешь вынимать жребий. Дай я вытяну за тебя». И вытащил тоже пустой билет, но скрыл и это и сказал: «Ну вот, видишь — принят». Через год двенадцатилетний Чесноков выступил в роли Шумского в пьесе «Актриса Троепольская». Игра его всех поразила. Шаховской был в восторге и тогда же окрестил его Шуйским. «Уж очень крепко пахнет твоя фамилия», — сказал он маленькому Чеснокову. — Оставайся навсегда Шуйским».

У Щепкиных я часто встречала Н. В. Гоголя. Мне не нравились его длинные волосы и нос. Гоголь любил малиновое варенье и засахаренные орехи. Когда он приходил к Щепкиным, ему всегда подавали и то и другое, и помню, как поражалась я, когда Гоголь начинал есть варенье столовой ложкой.

Сильное влияние на дела театра Щепкин приобрел при Загоскине.

Помню я, как появился в доме Щепкиных Миша Лентовский. Это было в день именин Михаила Семеновича. Разумеется, на них съехалась «вся Москва». Михаил Семенович был растроган. А тут как раз принесли письмо из провинции. В письме Миша Лентовский рассказывал о своем стремлении на сцену и умолял Щепкина, щедрость которого всем известна, помочь ему выбраться из трущобы. М. С. тут же устроил подписку и на дорогу Лентовскому собрали сорок рублей, что по тогдашним временам считалось большими деньгами. Деньги отправили, но о Лентовском около двух месяцев не было ни слуху ни духу. Как вдруг в один прекрасный день в дом Щепкиных явился какой-то косматый юноша в тулупе. С первых же слов Щепкин и Лентовский поняли друг друга, и Щепкин оставил молодого провинциала жить у себя. Действительно, широкие натуры этих людей были удивительно схожи.

Ясно помню я похороны М. С. Щепкина. Встретить его прах вся труппа выехала к Серпуховской заставе. Отпевание происходило в церкви Филиппа Митрополита, что на Мещанской. Посторонних, как у Серпуховской заставы, так и здесь, было немного.

В театре смерть М. С. Щепкина прошла мало замеченной. Начиналось сильное влияние А. Н. Островского, а его сердцу М. С. Щепкин был мало любезен.


Надежда Алексеевна Никулина

Из воспоминаний о М.С. ЩепкинеМне было всего шестнадцать лет, когда умер Михаил Семенович. Я довольно часто бывала у Щепкина в последние годы его жизни. Щепкин позвал меня и Глашеньку Федотову в свой дом после того, как нас отметили в театральной школе и стали поручать небольшие рольки в театре. Ездили к Щепкиным мы обыкновенно по воскресеньям и весь день проводили у них. Было чрезвычайно весело. Масса молодежи, студентов, сам Щепкин, всегда радушный и милый, — все это влекло нас, и потому мы всю неделю мечтали о воскресенье.

Был ли Щепкин моим учителем? Скорее нет. О правильных занятиях ни со мною, ни с Г. Н. Федотовой не может быть и речи, но указаниями его мы часто пользовались. Бывало, спросишь его, как нужно сказать ту или иную фразу, а он в ответ: «Сама подумай, как бы ты сказала ее, если бы это на самом деле с тобой случилось. Так говори и на сцене». Если удавалось сделать так, как ему хотелось, — он всегда хвалил.

Щепкин пользовался большой популярностью в тогдашнем обществе, но имел и противников. Среди последних, к сожалению, находился и А. Н. Островский, ставивший в вину Щепкину его умение быть любезным сердцу начальства. Я была очень близка семье Островского, так как жена Александра Николаевича Машенька Васильева была моей закадычной подругой со школьной скамьи, и мне всегда было неприятно слушать нелестные отзывы А. Н. [Островского] о Михаиле Семеновиче.

Думаю, что отчужденность Щепкина и Островского была результатом различия их натур. М. С. Щепкин был прежде всего человеком общества. Человеком, который прежде всего хотел быть всем приятным. А. Н. Островский был человек увлекающийся и в своих увлечениях часто пристрастный.


Последние семейные воспоминания

Из воспоминаний о М.С. ЩепкинеДомашние предания, записанные в начале 1980-х годов праправнучкой Щепкина актрисой Малого театра Александрой Александровной Щепкиной (Дьяконовой).

Мне хочется поделиться теми домашними рассказами о Михаиле Семеновиче Щепкине, которые передавались из уст в уста несколькими поколениями его потомков. Это — последние крохи семейных воспоминаний, не попадавшие в печать. Я слышала эти рассказы (как и другие, давно опубликованные) от матери, Елены Николаевны Щепкиной, правнучки Михаила Семеновича, актрисы Малого театра. Думаю при всей незначительности они дополнят ставший хрестоматийным образ М. С. Щепкина.

Много было смешных рассказов о сосредоточенности и рассеянности Михаила Семеновича.

Как-то по дороге на репетицию он купил лимбургский сыр, который очень любил, в театре позабыл о засунутой в карман покупке и долго, пока случайно не обнаружил, не мог понять, почему от его одежды идет неприятный запах, обвиняя в нем домашних кошек и собак.

Вернувшись однажды из клуба, он услыхал от жены, что дома нет ни копейки. «Что ж делать, Алеша!» — утешал он ее, убежденный, что и его кошелек пуст, но тут же выронил из кармана несколько золотых — вечерний клубный выигрыш, о котором успел позабыть. Скажу к слову, что Елена Дмитриевна (Щепкин звал ее Алешей) отличалась редкой красотой, и московский художник С. А. Живаго часто писал с нее героинь своих религиозных композиций.

Несколько смешных рассказов связано с заграничной поездкой Михаила Семеновича. В Париже он в одиночестве отправился на какой-то мольеровский спектакль и, выйдя на улицу, после его окончания, погруженный в свои впечатления, настолько отрешился от окружающего, что не заметил, как заблудился и оказался у городской заставы. Не зная города и не говоря ни слова по-француски, он тщетно пытался найти мэрию, пока кто-то из его обеспокоенных спутников по путешествию искал его через полицию. Тогда же, но, кажется, не в Париже, а в Берлине, Михаил Семенович привык, что к лечившемуся в Германии его сыну Дмитрию приходили с визитом люди, не знающие русского языка. И когда появился гость, говоривший по-русски, Михаил Семенович упорно продолжал объясняться с ним мимикой и жестами, разводил руками в знак того, что не понимает его слов, не отдавая отчета в том, что слышит русскую речь.

В преддверии какого-то семейного праздника в знаменитой московской рыбной лавке купца Мочалова Михаил Семенович присмотрел громадного аппетитного живого осетра. Разница во вкусе между живым осетром и только что уснувшим и тотчас выпотрошенным почти не чувствуется, а разница в цене между ними была велика. Приметив этого красавца и зная, что рыба раскупалась вяло, Щепкин в надежде сэкономить стал ежедневно заходить в лавку, навещать осетра, ожидая, что тот со дня на день уснет. Но сроки праздничного обеда подошли, осетр не уснул, и у Михаила Семеновича вырвался возглас искреннего негодования, смешанного с неподдельным восхищением: «Надул, подлец! Отгулялся!» В последние годы жизни ощущение высокого художественного наслаждения или просто чувство радости и удовольствия выражались у Михаила Семеновича слезами, и друзья шутили, будто бы он плачет от восторга при виде хорошей телячьей ноги.

Как-то в Никольском-Тимонине, подмосковном имении сына М. С. Щепкина Николая Михайловича, в то лето, когда там гостили Т. Н. Грановский и его жена Елизавета Богдановна, два внука Щепкина забрались во флигель, где был приготовлен стол для гостей, и напробовались доппелькоммеля до того, что, опьянев, впали в форменное беспамятство. Жена Николая Михайловича, Александра Владимировна Станкевич, в тревоге просила совета, как быть и что предпринять, а Михаил Семенович, сидевший за картами, поднял на нее глаза и сказал: «Я бы их выпорол!»

Когда Михаил Семенович бывал в Тимонине летом, он обычно по утрам ходил вдоль аллеи, тянувшейся на протяжении четверти версты от усадьбы до большой дороги, и повторял старые роли; другой маршрут его прогулок проходил вокруг бора, расположенного невдалеке от усадьбы. Он любил сидеть на берегу обширного пруда на пне сломанного бурей дерева, которое называлось дедушкиным креслом.

Внуки помнили деда добродушным толстым стариком, одаривавшим их сластями. Они рассказывали, что он всегда высказывался категорически против розг, дранья за уши и тому подобной педагогики и что это обстоятельство немало удивляло сыновей Щепкина, поскольку им в детские годы за непослушание и шалости полагались розги. Один из сыновей Щепкина, Петр Михайлович, любил вспоминать, что отец строго-настрого запрещал ему гоньбу голубей и, застав его однажды за этим занятием, задал нешуточную порку. Другой сын по малолетству предпочитал, вопреки запретам, гонять не голубей в небе, а кур по двору. Носясь за ними, он раз споткнулся, упал и подвергся нападению налетевшего петуха. Услыхав рев, отец спас сына от обидчика-петуха, а затем подверг экзекуции, не поверив его рассказу, будто петух спутал его с соседским петухом, своим соперником. Когда сыновья поступили в гимназию, им не разрешались траты на извозчиков, и замеченных в мотовстве ожидали неминуемые розги. С годами в отношении Михаила Семеновича к наказаниям детей случилась крутая перемена, которую близкие объясняли влиянием московской университетской и литературной среды. Когда директор первой московской гимназии, где учились Николай и Петр Щепкины, потребовал за какие-то провинности подвергнуть их телесным наказаниям или грозил отчислить, Щепкин предпочел последнее, и оба они были подготовлены в университет старшим братом Дмитрием и посещавшими дом Щепкина студентами.

Все чада и домочадцы отправлялись обычно на бенефисы Михаила Семеновича. Рассказывали, что в день, когда впервые играли «Женитьбу» Гоголя, случился конфуз. Когда Щепкин — Подколесин стал бранить прачку («Проклятая прачка, как скверно накрахмалила воротнички — никак не стоят. Ты скажи ей, Степан, что если она, глупая, так будет гладить белье, то я найму другую. Она, верно, с любовниками проводит время, а не гладит»), ему ответил откуда-то с верхних ярусов женский голос: «Грех вам, Михаил Семенович! Уж я так старалась, так старалась. Ведь я же знала, что ваш бенефис. Да и любовников у меня нет!» Это была постоянная прачка семьи Щепкиных, очень почтенная женщина, принявшая слова Подколесина за упрек в свой адрес...

 

Фрагменты публикаций к юбилею М.С. Щепкина.
Журнал «Театр», ноябрь 1988 года
 

Картина дня

наверх